| Здесь можно найти нужные ноты | Здесь можно найти книги по музыке и искусству |
всего 22 голоса |
всего 19 голосов |
Самая важная книга о джазе
Никогда не любила писать биографии — это всегда требует своего рода подведения итогов, а меня лихорадит от окончаний.
Где-то родилась, чему-то училась, что-то даже умею...
В целом — типичный образчик своего поколения:
динамична, конформна, несерьёзна.
Но помню, что бывает иначе.
PERSONA
В день, когда я потеряла голос, Штраус уснул в оркестровой яме.
Нет, не заметил седой маэстро тайной опасности верхних нот.
Пару секунд я еще боролась — но поселился в гортани камень.
И с этих пор лишь скупые жесты стали паролем для той, что ждет.
Тело впускало в себя Электру, тело отчаянно трепыхалось.
Под незнакомой, чужой личиной быстро менялись мои черты.
Тростью стучал полоумный лектор —
то ли Мегрэ, то ли доктор Хаус —
но не сумел отыскать причины этой загадочной немоты.
В день, когда я потеряла голос,
горько за ширмой смеялся Бергман:
золотом пауз всегда гордятся — но для меня это кара впредь.
Небо вздохнуло и раскололось, острые камни укрыли берег
строками пафосных диссертаций — как эту дуру заставить петь.
Тело, впустив в себя Саломею, кружится, жадные взгляды дразнит:
все, что захочешь — конечно, будет!
Это ли, милый, не рай земной?
Все перепутаю, все сумею —
но принеси мне в награду, князь мой,
голову бога на медном блюде — в знак примирения с тишиной.
В день, когда я потеряла голос, воздух был полон мечтой и ядом,
а в волосах расцветали маки — так начинается колдовство.
Зевс выходил из прилива голым и выносил на руках наяду —
ту, чье лицо в предрассветном мраке неотличимо от моего...
* * *
Я однажды вернусь бразильянкой с широкими бедрами,
С волосами, как смоль, с карнавальными ритмами в сердце.
Чтобы жить среди тех, что искрятся напевами бодрыми,
В чьей крови, как в моей, слишком много ядреного перца.
Я влюблюсь очень просто — в соседа сурово-небритого,
Первоклассного мачо далекой рыбацкой деревни.
В его сильные руки, в глаза, удивленно раскрытые,
В хрипловатый надтреснутый голос под сенью деревьев.
И любви этой хватит с лихвой на того, кто так близок мне,
И на восемь детей, и на каждый стремительный вечер —
До последних минут, беспредельностью счастья пронизанных...
... А тебя в моей будущей жизни я вовсе не встречу.
КИРИЛЛ И КАТЯ
Жили-были Кирилл и Катя, любили валяться в кровати,
пока солнце игриво щекочет пятки, и все у них было
в порядке, как может быть только у тех, кто любим.
Вставали, готовили поздний завтрак, шутили: у нас
теперь общий запах! Пускали в окно сигаретный дым.
И жадно ловили каждое слово, стараясь насытиться
счастьем вдоволь, от необъяснимого, неземного,
сорваться с катушек и захмелеть. Стараясь не думать,
когда же снова: неделя — а может быть, десять лет?
Все было светло у Кирилла с Катей, да только в любовном
этом квадрате мы пропустили два важных угла. И звали
их просто — Миша и Валя. Они обо всем, несомненно,
знали. Порою сердились, потом прощали. Любили.
Такие, мой друг, дела. В умении ждать они были профи:
глотать по ночам слишком крепкий кофе, чертить на
салфетке любимый профиль и верить, что должен быть
новый круг. Осенняя тишь — возвращенье блудных. И
строить с начала — уже не трудно. И счастье — безумное,
беспробудное, как будто бы нет никого, но вдруг...
Тревожный звонок рассекает полночь. «Я Валя. Меня ты,
конечно, помнишь. Наверное, мне нужна твоя помощь...
Кирилл... Неисправные тормоза... В лепешку разбилась
его машина... Нет, он пока жив... В общем, я решила, что
нужно тебе обо всем сказать...»
И Катя летит через все границы, и Катя врывается в дверь
больницы, и кажется, ей это только снится, и в мыслях
упрямое «почему?». Она замечает в сторонке Валю.
усмешка — Вы все узнали? Так что же мы медлим?
Идем к нему!»
Врач смотрит на них и сопит вальяжно: «Нельзя же к
такому больному — каждого! Вы ему кто?» — «О, мой
бог! Неважно! Мы — те, для кого ценна его жизнь». И
вот, наконец-то, они в палате, садятся с обеих сторон
кровати, берут его за руки Валя с Катей и шепчут
беззвучно: «Вернись! Держись!»
Десятки ночей сменяются утром... Тяжелые паточные
минуты... Медсестры, как призраки, все снуют там...
Весь мир умоляет: «Открой глаза!»
Неужто свершилось? Цветы, объятья. И оба с надеждой
глядят на Катю: «Ведь ты же останешься, правда, Катя?»
Она улыбается: «Я — назад».
Ее с самолета встречает Миша. Он, кажется, стал
взрослее и выше. Целует ее: «Ну, как там, малыш? Не
злись, но ведь я за тебя боюсь». И Катя кивает, смеется,
плачет. «Ты знаешь, ведь я не могла иначе. Кирилл для
меня слишком много значит...» — она засыпает под
светлый блюз и спит по-младенчески безмятежно. И он
понимает: любовь — безбрежна. Он гладит ей волосы
нежно-нежно, сквозь город притихший домой везет.
«А где же мораль?» — ты, должно быть, спросишь. Не
знаю. Но слышишь — приходит осень. Прекрасная,
мудрая леди Осень, а это значит — возможно все.
→ Участник проекта СКИФИЯ: Антология сетевой поэзии
→ Автор книги "Семнадцать параллельных рек"
СКИФИЯ: АНТОЛОГИЯ СЕТЕВОЙ ПОЭЗИИ
ТОМ 3: СЕМНАДЦАТЬ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ РЕК
